стол стеклянный кухонный киев Кухонный стол стеклянный GD-017:купить в Интернет-магазине польской мебели Signal. Кухонный стол стеклянный GD-017.

К выходу в эфир готовится новый украинский сериал «Останній Москаль»

03.04.2015
На украинских телеэкранах скоро выйдет сериал от телекомпании 1+1, повествующий о приключениях москвича на просторах Закарпатья.

У Московского Театра на Таганке новый директор – известная актриса

01.04.2015
Ирина Апексимова стала преемницей известного театрального деятеля России Владимира Флейшера, возглавив Московский Театр на Таганке.

«Оппозиционный блок» саботирует введение запрета на российские сериалы

30.03.2015
Депутаты Верховной Рады, голосовавшие за введение закона о запрете некоторых российских сериалов, обозвали членов «Оппозиционного блока» "издевателями" над украинским народом.

«Они думают, здесь все сидят, бамбук курят, бесплатно сыграть — за счастье почтут»

— Объясни, как это совмещается — твоя лень и твои же сорок ролей за пятилетку?

— Ну, есть же накатанные вещи. В исполнительском деле я уже некоторым образом поднаторел. Умений поднабрался, свой набор клише имеется.

— Ты согласен с циничной мыслью, что плохой актер отличается от хорошего только одним: у плохого в распоряжении три штампа, у хорошего — тридцать три?

— Знаешь, в свое время Грибов сказал, что в кино мы приносим с собой только то, что наработали в театре. За двадцать с лишним лет службы в театре я обзавелся достаточным количеством этих самых штампов. Могу из них собирать лего под названием... ха-ха... образ.

— Не было бы у тебя этих подкожных театральных запасов — сложнее было бы?

— Безусловно. Сегодня в кино ни на что времени нет. На репетиции в том числе. В идеале было бы подробно репетировать. Но это не с нашими деньгами, не с нашими производственными мощностями, которые опять же упираются в деньги. Деньги-деньги-деньги.

— Завидуешь временам, когда Никита Михалков за месяц до съемок Механического пианино собирал актеров в Пущине, чтобы все друг с другом свыклись и спелись?

— Сегодня как-то даже странно такое вообразить. Правда, Михалков и на Цирюльнике что-то вроде этого делал. И Леха Сидоров на Бригаде тоже, кстати, пытался. Собрал свою четверку в доме, кажется, ветеранов кино, и они там друг с другом усиленно знакомились. Притирались. Ну, притерлись. Хорошие актеры довольно быстро это делают.

— Это хорошая формула в театре наработали — в кино использовали. Но как надолго хватает такого багажа, если из театра уходишь?

— На какое-то количество лет хватит.

— Кстати, ты почему из МХАТа ушел?

— Был скандал. Мы поскандалили с администрацией.

— Мы — это кто?

— Профсоюз молодых. Мы создали профсоюз молодых, стали вникать в разные дела и увидели, что при всех воплях о нищете там такие мощности и потенциалы используются куда-то на сторону, что совершенно непонятно: как это нет денег?

— А зарплата сто рублей.

— Ну, естественно. Мне за все это стало просто не-у-доб-но.

— Олег Николаевич Ефремов в то время уже не очень контролировал ситуацию?

— Он, к сожалению, был тогда уже несколько аморфен. Дирекция попыталась нас приструнить, к ногтю прижать, типа: смотрите нам тут! Нас осталось пять человек, и мы сказали: да пошли вы. Начали судиться. Судились что-то там года два, засудили всех.

— А почему тогда ушли?

— Ну, ушли. Потом некоторые стали возвращаться.

— Но не ты?

— Смысла не было. Да и театра уже того не было, где я служил.

— Зато возник новый МХТ трудами Олега Павловича Табакова, собирателя звезд. Не может быть, чтоб он тебя не звал к себе.

— Звал. Но куда возвращаться? В репертуарный театр? Да гори это все... Все эти причитания театр — дом, театр — зеркало жизни... Чушь совковая, бред сивой кобылы. Совершенно непродуктивная байда. Это пристанище муз с тем же успехом можно назвать кладбищем талантов. Чего стоит одна история с рэкетом внутри МХТ, когда с любого левого заработка — отдай десять процентов и не греши. Вот тебе, кстати, зеркало жизни, вот тебе... ха-ха... та же самая бригада! На хрена это мне?

— То есть вот ты, актер труппы МХТ, получил в кино гонорар — и десятую часть отдай театру?

— Представляешь? Я играю в театре и еще за это должен приплачивать. Здрасьте! Прямо как в метро: опустил монетку — проходи, играй. Нормально, да? Как, почему, кто такие эти люди? Причем, там ведь целый отдел! Отдел по наблюдению за левыми заработками артистов. И люди из этого отдела считают себя причастными к искусству. По-моему, это позор.

— С актерскими агентствами, я знаю, у тебя тоже не самые простые отношения.

— Не самые. Я ушел из четырех агентств. Там все то же. Реальной работы нет, а есть захребетничество: меня позвали в фильм, а кто позвал, как нашли, через агента или сами — значения не имеет: гони проценты. Я спрашиваю у ассистентки с картины, как она меня сыскала. Вот так-то и так-то, отвечает. Сама нашла, без агента? Без. Какие вопросы? Иностранные производители — да, они привыкли работать с агентами. Если нашли меня с твоей помощью — на, получи. Сделал работу — получи. Не сделал — не получи.

Пробовался на космического конструктора Королева

— Я знаю, тебя американцы звали сниматься. Что они тебе предлагали?

— Да, всяких не очень хороших русских. Ерунда, неинтересно.

— Четвертым слева в кепке, зато в новом американском фильме — таких амбиций у тебя нет?

— А смысл? Когда я здесь могу работать в нормальном кино. Европейцы тоже приглашали, там на Би-би-си я пробовался на космического конструктора Королева. Мне было интересно сыграть это на языке. Я прошел кастинг. Но когда узнал, что они моему другу предложили за неделю гонорар, который я собирался с них взять за день, то потихоньку слинял, потерялся.

— Ты исходил из своих российских заработков?

— Конечно. А они думают, что здесь все сидят, бамбук курят, бесплатно сыграть — за счастье почтут. И потом, будут они своего Королева в Америке показывать, да? Кому он там на фиг нужен? Только Брайтону. Хотя на языке можно было бы поработать. Так давно на нем не работал, что совсем уже, кажется, потерял.

— У тебя английский со школы?

— Со школы чуть-чуть. Потом десять лет назад я месяц стажировался в Англии в Шекспировском театре и там чего-то нахватался.

— Расскажи про эту британскую стажировку. Ты сам инициативу проявил?

— Просто узнал от Аллы Борисовны Покровской, что фонд Сороса проводит такое дело. Собирают со всех стран мира актеров, скажем так, достаточно половозрелых в смысле искусства и ремесла. До тридцати пяти лет. Мне было тридцать четыре.

— Как проходил отбор?

— Нужно было прочитать что-нибудь из Шекспира на английском и прислать им кассету.

— Что читал?

— Антония и Клеопатру. Причем нашел вариант на старом английском, когда у них в языке еще было ты. Не я нашел — барышня одна в Ленинке. В общем, взялся я за это дело и выиграл. Был представителем от России. Там были еще литовка, латышка, один парень из Румынии, другой из Венгрии — отличный венгр, кстати. Это восточный блок. Еще несколько англичан и много американцев. Всего тридцать с чем-то человек. Провел я там, значит, месячишко, плотно поработали. С нами занимался Саймон Макбени, он был в свое время правой рукой Питера Брука. Привозил в Москву спектакль Улица крокодилов, на Таганке показывал. Люди сначала не поняли ничего, ползала всего собралось, а на следующий день уже битком, на люстрах висели. Он очень серьезный фрукт, экстремальный такой шотландец. В разгар войны в Югославии захотел сделать спектакль с сербскими артистами — и поехал туда.

— За тот месяц в Британии ты убедился, что разговоры о крутизне английской школы — не просто разговоры?

— Нет, это круто, это реально круто.

— А разговоры о том, что мы...

— Не-а, не впереди планеты всей. Это глубокое заблуждение. Даже в области балета. Потому что та же английская школа балета очень сильна. И в чем бы ты думал? В технике ног. Наши, правда, сильны в технике рук.

За сборную области выступал, с чемпионом Союза даже дрался

— У тебя с техникой рук-ног все вроде бы о’кей. Я слышал, ты в у себя Кемерове театром пантомимы руководил.

— Да. У меня, можно сказать, в двадцать три года был собственный театр. Вернее, театр был до меня, но оттуда ушел руководитель, у которого я как раз занимался. И они позвали меня. Я тогда учился на режиссерском в Институте культуры, не так давно бросил спортом заниматься...

— Серьезно занимался?

— Ну, довольно. Сначала боксом, потом каратэ прилично так. За сборную области выступал, с чемпионом Союза даже дрался. Прыгал очень высоко — был достаточно размятый.

— Ты бы предупредил — я бы вопросы осторожнее выбирал.

— Ха. Я был растянут, размят от природы и как бы достаточно подвижен, поэтому мне довольно легко давалась вся эта пантомима. Много чем занимался. Ездил с танцевальным коллективом в Москву — на ВДНХ выступать. Все эти новогодние дела. Моя задача была трюковая — прыгать как можно выше. Знаешь, когда танцуют, танцуют, потом — р-раз! — неожиданно расступаются: оп-па! Вылетел человек! Вот это я делал.

— Сейчас ты такой же прыгучий?

— Ты о чем? Я в девятнадцать лет со всеми физкультурными развлечениями покончил. Потом уже тяжелее стакана ничего... ха-ха... не поднимал.

— Ну да, потом ты был занят тем, что штурмовал московские театральные вузы. А когда ты успел поиграть в театре, который, говорят, чуть ли не декабристы основали?

— Это в Минусинске после очередного непоступления в Москве. Когда я закончил Институт культуры, получил режиссерский диплом и понял, что надо бы мне как актеру потренироваться, чтобы поступить в конце-то концов. А в Минусинск меня еще раньше звали. Грубо говоря, если что — давайте к нам. И я поехал.

— Что там играл?

— Много чего. Я там и в мюзиклах пел-танцевал. Довольно быстро стал местной суперзвездой.

— Минусинск носил тебя на руках?

— Ну, в каком-то смысле. Я как-то одну девушку оттуда встретил, она говорит: о тебе до сих пор легенды ходят. Я там даже малую сцену открыл. Они двенадцать лет собирались, никак не могли собраться, а мы взяли доски, гвозди и начали колотить.

— После этого ты по-прежнему будешь утверждать, что ленивый?

— Тут нужно учитывать возможности, потенции. У каждого они разные. Я свои не использовал совершенно. Говорю это как талантливый человек. Могу позволить себе такую наглость — сказать, что достаточно талантливый, меня в этом постепенно убедили.

— Если ты имеешь наглость говорить, что талантлив, то скажи уж тогда, на сколько процентов, по твоим представлениям, ты себя используешь?

— Сдается мне, в районе двадцати.

— Когда собираешься пускать в дело остальные восемьдесят?

— Боюсь, уже не получится их задействовать. Чтобы я на пятом десятке вдруг взорвался и переделал свою психологию... Что-то я слабо в это верю.

В какой-то момент я понял, что на конкурсной основе могу разрывать людей на части

— Ты в Школу-студию МХАТ на каком десятке поступил?

— На третьем. В двадцать четыре, это уже почти предел. Дальше уже необходимы разные ухищрения типа не обращайте внимания, я просто выгляжу старше своих лет.

— Почему ты сразу в театральный не пошел? Зачем тебе понадобился пищевой институт?

— Так откуда ж я знал, что способен этим заниматься? Ну, кривлялся в детстве рожей перед зеркалом — так этим через одного страдают. Я в Москву-то поехал с другом за компанию, совсем за другими делами. По теневой, так сказать, экономике. Купи-продай.

— Бизнесмена из тебя не вышло?

— Я быстро понял, что в бизнесе мало родить идею, придумать махинацию-рокировку. Там все нужно на каждом этапе отследить лично, потому что никому ничего нельзя доверить. В принципе, как и в любом деле, но в бизнесе это опаснее всего. Потому что мгновенно теряешь все и сразу. Посвящать себя этому показалось мне скучным.

— И ты решил, раз уж приехал в Москву, пойти в театральный?

— Да, на приемных экзаменах посоревноваться. Любопытно было. Чистое любопытство.

— И сколько раз ты на эти соревнования приезжал?

— С четвертой попытки взяли.

— Упорный, однако.

— А то. Я обозлился. Не принимаете? Ну, я вам сейчас покажу. В какой-то момент я понял, что на конкурсной основе могу разрывать людей на части. Потому что я серьезный, опытный боец. Я остро почувствовал цель. А мне почувствовать цель — сложнее, чем потом ее достичь. Когда она поставлена — все. Я добьюсь. При этом могу долго ее не ставить и в задумчивости сидеть на берегу реки, наблюдая, как мимо плывут головы моих врагов.

— И что, много их, врагов?

— Знаешь, когда я попал на Мосфильм и начал там набирать какие-то обороты, один очень известный артист мне сказал: скоро тебя начнут здесь любить со страшной силой, года через два так же сильно возненавидят, а потом все устаканится.

— Так и вышло?

— Да. В какой-то момент начались разговоры, что у меня башню срывает, что я немного ку-ку. Даже не немного, а кукушечка у меня приличная. Что свиным рылом в дорогую посуду и все такое. А потом попривыкли, успокоились. В посуду так в посуду — черт с ним, пусть залезает. Не думаю, что на меня кто-то из режиссеров особо жалуется.

— Зачем ты пошел в режиссуру, я могу понять. Но почему начал с телесериала Полный вперед, а не с большого кино?

— Да это просто был заказ НТВ. Мы куда-то ехали с Денисом Евстигнеевым, болтали. Вдруг он повернулся ко мне и спросил: Слушай, а ты не хотел бы вот это снять как режиссер? И все.

— С чего это вдруг продюсер Евстигнеев к тебе с таким предложением повернулся? Вряд ли он к каждому актеру с этим поворачивается.

— А черт его знает с чего. Вообще он достаточно авантюрный человек. Может, подумал, что я не совсем дурак, справлюсь. Заодно и сам сыграю.

— К тому времени у тебя самого руки по режиссуре не чесались?

— Ну да, я разговаривал с людьми, которые производством занимаются. Но они все в сторону семейного кино глядят. Чтоб Вася пошел на фильм с Маней и еще мальца своего прихватил. Вот тебе и три билета, да? Такие истории им нужны.

— Ну, не только такие. Все же кинозалы забивает публика от четырнадцати до двадцати пяти.

— Понимаю. Ты имеешь в виду формат, в котором был снят, допустим, Бой с тенью. Пацанское кино, да?

— В том числе.

— Бой одну ошибку допустил. Там нет акцента на любви, там это недостаточно сильно звучит. Если любовная история — сразу женщины потянулись, их же процентов семьдесят, не помню точную цифру. А про пацана-боксера без мощной любовной истории... Нет, конечно. Да меня жена спрашивала: А там кто? Одни мужики, что ли? Ну, чё смотреть.... Но лучше, когда это он плюс она встроено в рамку неких приключений. Тогда без вопросов. Но я предложить такую вещь для кино не очень в состоянии. И вообще, я же говорю, что ленивый. Пока что-нибудь реально меня не подтолкнет, я себя бередить не стану.

Ну, кто ты? Герой-любовник? Как минимум смелое заявление. Комик? Посмешнее есть рожи

— Говорят, твой мхатовский педагог Александр Калягин сказал про тебя: Эту фамилию вы еще услышите. Было такое?

— Если честно, уже не помню. Есть ощущение, что было. А может, это и не он сказал. Но Калягин меня выделял, безусловно. Грубо говоря, на первом курсе пять по актерскому мастерству получил я один. Мне потом Покровская сказала: А чего тебя было учить? Ты был готовый артист. Это остальных надо было до тебя подтягивать. А тебя — корректировать. Но сам я у Калягина все же учился — всяким технологическим вещам: как к роли подходить, что в конкретный момент с ней делать. А так как он щукинский человек, все было довольно любопытно. Инородно, но интересно. Так что кое-чего я в Школе-студии поднабрал, определенно.

— Пришел туда готовым артистом, вышел еще более готовым — и семь лет тебя в кино не снимали. Других снимали, тебя нет. Семь лет — это долго. Приходилось с режиссерами воображаемые разговоры вести — как раньше с приемными комиссиями? Приходилось говорить им, что никуда они не денутся?

— Знаешь, мне еще на первом курсе один известный киношный режиссер сказал: парень, у тебя будут большие проблемы. Ты достаточно, м-да, талантлив, но проблемы будут. По определению. По той нише, в которой работаешь. Ну, кто ты? Герой-любовник? Как минимум смелое заявление. Комик? Посмешнее есть рожи. Социальный герой? Тоже не сказал бы. Кто ты тогда? Где тебя искать? Что у тебя за ниша? Промежуточная какая-то. В общем, будут большие проблемы.

Так оно и вышло. Люди со смутной внешностью, имея даже актерский диапазон пошире, чем у других, могут очень долго не появляться в кино. Я не только по себе сужу, а по той же Школе-студии, в которой я разных людей знал, и сейчас вижу, кто на экране, а кого там нет. Помню, у Наташи Рогожкиной, моей жены, был на курсе один — лучший. Но на плаву сегодня другие, потому что фактурнее. Тупо используется фактура. А тот человек пока на задворках. Стал театральным деятелем, повторяет практически мой путь — человека из непонятной ниши.

— Кстати, а кто ты, правда? Из какой ниши?

— Да я сам не в курсе. Просто пришло время, когда люди поняли, что Ален Делон... ха-ха... не их герой. Подумали: ну, а где там он, наш парень? Поискали глазами, нашли меня.

— Обещают, что скоро вынырнет из небытия трехгодичной давности фильм Поцелуй не для прессы, где ты, наш парень, сыграл некоего большого политика, в котором угадывается другой наш парень, президент Путин.

— Поверишь, я понятия не имел, что это Путин. Съемки неделю как идут, все на меня как-то странно косятся, а я не врубаюсь. Ну, политик и политик. Отношения с женой, мелодрама, мне интересно.

— А мне интересно, почему его так долго не выпускали. Может, потому что ты за это время успел слишком много негодяев и скользких типов сыграть?

— Да, если б все случилось до пресловутой Бригады, с которой меня в основном ассоциируют, было б проще, наверное. А может, специально паузу выдерживают — интерес подогревают.

Источник: http://www.izvestia.ru/

Дмитрий Савельев