К выходу в эфир готовится новый украинский сериал «Останній Москаль»

03.04.2015
На украинских телеэкранах скоро выйдет сериал от телекомпании 1+1, повествующий о приключениях москвича на просторах Закарпатья.

У Московского Театра на Таганке новый директор – известная актриса

01.04.2015
Ирина Апексимова стала преемницей известного театрального деятеля России Владимира Флейшера, возглавив Московский Театр на Таганке.

«Оппозиционный блок» саботирует введение запрета на российские сериалы

30.03.2015
Депутаты Верховной Рады, голосовавшие за введение закона о запрете некоторых российских сериалов, обозвали членов «Оппозиционного блока» "издевателями" над украинским народом.
Свадебное платье недорого Все поднимают цены? Наши цены на уровне!

«Театр — это место, где необходимо совершать над собой волевые усилия»

26 июня, 2006 г.

Андрею СМОЛЯКОВУ — одному из «отцов-основателей» Табакерки, или «подвала», как любит называть свое детище его создатель, уже в юности пришлось познать на своей шкуре все «прелести» советской бюрократической системы. В свое время Олегу Табакову с питомцами по ГИТИСу чиновники не позволили организовать свой театр, хотя их первые спектакли — «Маугли» и «Две стрелы» — успели прогреметь на всю Москву. Кстати, ради заглавной роли в первом из них юный Смоляков бросил знаменитую Щуку и перекочевал в ГИТИС к «подозрительному» Табакову. По злой воле чиновников от культуры студийцы разошлись кто куда. Андрей пробовал себя в разных театрах, но, как только студию разрешили открыть, тотчас вернулся к учителю и вместе с друзьями буквально своими руками построил знаменитый теперь «подвал». С тех пор много воды утекло, «подвальные» артисты играют при аншлагах в тысячных залах. Андрей Смоляков стал бесспорным премьером своего театра, народным артистом России, лауреатом Государственной премии. Но главное — то, что каждая его роль всегда становилась событием театральной жизни, будь то Актер в «На дне», майор в «Отце» Стриндберга, Брюскон в «Лицедее» Бернхарда, Хлудов в булгаковском «Беге» etc., etc. Внес он свою лепту и в процесс постепенного «сращивания» «Табакерки» и МХТ им. А. П. Чехова. На его творческом счету в главном драмтеатре страны — несколько роскошных ролей, в числе которых Одноглазый в «Кабале святош» и Лопахин в «Вишневом саде» в постановке Адольфа Шапиро. Андрей активно снимается в кино, занявшись этим полезным делом еще в студенчестве. В его багаже больше пятидесяти фильмов.

— Андрей, вы в профессии уже больше 25 лет. Совпадают ли ваши ранние юношеские романтические представления об актерской профессии с жизненными реалиями?

— Наверное, каждый человек со стороны романтически относится к актерской профессии. В представлении многих она овеяна флером чего-то радужного и безмятежного. Но это — от неведения, на самом деле все сопряжено с работой, которая порой нечеловечески непосильна. Я говорю и о физической ее сложности, и о внутренних духовных мытарствах. Например, когда я читал пьесу «Отец», которую Олег Павлович взял в репертуар специально для меня, мне было очень интересно исследовать ее психологические коллизии. Но в процессе погружения в нее на репетициях я уже через две недели, приходя домой, буквально орал: «Зачем этот Стриндберг лезет ко мне в душу?!» Ведь каким бы ни был персонаж, все равно это копание в себе. Работая над ролью, мы, конечно, подглядываем, наблюдая других людей, и находим какие-то черты внешнего облика. Но все остальное — изнутри. А это требует колоссальных психофизических затрат, особенно в таких случаях, как со Стриндбергом.

— Но это ведь потом как-то компенсируется?

— Да, конечно. Вот кричат зрители «браво» — и можно через пять минут идти играть снова. А если нет этого взаимообогащения актеров и зрителей, тогда плохи дела: и зритель недоволен, и артисты — как выжатые лимоны.

— Как же тогда быть с кино, где вообще нет никакой обратной связи?

— Кино нас — актеров — выжимает как губку. Поэтому точно знаю, что работать только в кино я долго не смог бы. Я бы тогда за двадцать лет растерял все, что мне дали мама с папой. А театр — это и постоянный тренинг, и положительные эмоции.

— Чего в этой профессии больше: радостей или горестей?

— Эта профессия отнимает очень многое, но и дает очень много полезного. Например, не напьешься в публичном месте, чтобы никто потом не сказал: дескать, видели вашего, этого... он там под забором валялся. (Смех.)

— Вы, судя по всему, обладаете твердым и независимым характером. А профессия актера считается зависимой. Не возникает ли диссонанс?

— Возникает, конечно, чего скрывать... Потому что порой твои представления о том, что ты должен делать в театре, не совпадают с мнением людей, которые определяют твою занятость. Как это в течение двадцати с лишним лет происходит у нас с Олегом Павловичем. Поэтому компромисс неизбежен. Надо с честью выходить из таких ситуаций, учитывая, что это — моя работа. Ведь репертуарный театр — это «производственное предприятие», которое выпускает «продукт» под названием спектакль.

— А как же тогда быть с такой непростой штукой, как вдохновение?

— Не продается вдохновение, но можно рукопись продать. (Смех.)

— Один московский актер сказал мне, что ему в его театре комфортно. И что это хорошо. Другой — известный питерский артист — заявил, что, как только почувствовал комфорт, работая в академическом театре, тотчас сбежал из него. Кого из них вы бы поддержали?

— Абсолютно солидарен с питерским коллегой. Театр Табакова для меня и для всех нас — дом, потому что мы строили его своими руками. В этом доме я в определенной степени профессионально защищен. А если мы будем туда приходить, образно говоря, в домашнем халате и тапочках и делать все, что нам хочется, это будет расхолаживать. И даже развращать. Потому что театр — это то место, где ты должен совершать над собой волевые усилия. Нельзя выходить на сцену разминочным шагом.

— Ваша «Табакерка» стала солидным репертуарным театром. Не утрачивается ли в связи с этим чувство студийности?

— Чувство студийности остается в человеческих взаимоотношениях. В 1980-м это была действительно студия. Мы сами были осветителями, радиооператорами, мыли полы и унитазы, ставили декорации, работали в гардеробе, если не были заняты в спектакле. Без такого состояния души мы бы не сыграли ни «Маугли», ни «Две стрелы». Наше братство давало дополнительную краску спектаклю: между людьми было помимо происходящего на сцене еще что-то очень важное. Потом появились люди, ответственные за полы, унитазы и вешалки. Мы стали заниматься только своей работой. Но теплое, «студийное» чувство еще осталось. Это и позволяет нам так долго жить. Ведь официально театру скоро двадцать лет! Если бы мы сами не поддерживали это хорошее чувство, то уже давно издохли бы

— Несмотря на это чувство единства, мне всегда казалось (может, виной тому — ваши мрачноватые персонажи), что вы как-то отделены от основной массы и напоминаете «одинокого волка»... Это не так?

— Нет, не думаю, что это черта моего характера. Скорее всего, это действительно предопределено теми персонажами, которых мне приходится играть. Они — люди одинокие, замкнутые. А я, как мне кажется, «белый и пушистый». (Смех.) При этом — контактный и реально живущий на земле человек.

— И тем не менее, когда мы с вами беседовали лет пять назад, мне казалось, что вы были настроены более оптимистично. В частности, с восторгом отзывались о молодом Миндаугасе Карбаускисе и своей совместной работе с ним. Прошло пять лет, и ни в одной из его последних работ вы не заняты. (Хотя замечу в скобках, что, например, роль Астрова написана Антоном Павловичем как будто специально для вас.)

— Миндаугасу не понравилось то, что я много снимаюсь в кино. И я с ним солидарен в этом смысле. Да, я снимался в кино во время репетиций «Дяди Вани». Были даже ночные съемки. И хотя не позволял себе опаздывать на репетиции, кондиции мои были не самые творческие. Так мы репетировали недельку, а потом Миндаугас сказал: «Давай-ка мы друг от друга отдохнем». Но нет худа без добра: сыграл Лопахина.

— Вот мы добрались и до вашей «главной» роли последних лет. И вначале не совсем обычный вопрос: присутствует ли в вашей трактовке этого персонажа некая полемика с другим знаменитым артистом, вашим коллегой по «Табакерке»?

— Да нет, ну чего нам с Женей Мироновым мериться, кто лучше, кто хуже?! Он — замечательный артист. И я — неплохой. (Смех.) Тем более что у руля того и другого спектакля стоят абсолютно разные фигуры: там Някрошюс, у нас — Адольф Шапиро. Это — два абсолютно разных театра, и зрителю выбирать, что ему ближе. А соперничества не было, потому что это такая замечательная роль! Мы играем спектакль уже два года, но каждый раз, репетируя, что-то пробуем и всегда открываем что-нибудь новое. Кроме того, у меня там великолепные партнеры, прежде всего Рената Литвинова. С ней играть удивительно легко. Ко всему прочему, рядом с красивой Женщиной всегда чувствуешь себя Мужчиной. Сергея Дрейдена я и раньше знал по работам в кино, он — превосходный артист!

— То есть вы не воспринимаете их как неких пришельцев-гастролеров?

— Абсолютно нет! Мы — одна компания. Долго не видевшись, мы с радостью общаемся на репетициях и потом играем спектакли. Кроме того, нас объединяет прекрасная пьеса.

— Я три раза видел ваш «Вишневый сад», и это были три разных спектакля. Он удивительно зыбкий, летучий, как сценография великого Давида Боровского. Вы это чувствуете изнутри?

— Да. Это, наверное, объясняется тем, что Адольф Яковлевич всегда оставляет какой-то «воздух» для актера, и это замечательно! Сравню это с автомобильной трассой, на обочинах которой есть места для стоянки, куда можно отойти, что-то обдумать, попробовать, а не только мчаться с бешеной скоростью. Миндаугас Карбаускис каждый раз говорит мне перед спектаклем «Лицедей»: «Не забывай о сегодняшнем дне, возьми его с собой на сцену». То же происходит и в «Вишневом саде».

— Очень радостно, что продолжается ваше сотрудничество с Адольфом Шапиро...

— Я очень люблю работать с Адольфом Яковлевичем. Он, во-первых, интеллигентный, во-вторых, очень одаренный, а в-третьих, профессиональный человек. Он Режиссер. Редко о ком можно сказать такие слова.

— Ваших давних персонажей — Брюскона, Хлудова и других — вы играете с таким же азартом и вдохновением, как Лопахина? Или вам приходится себя «заводить»?

— Скажу без пафоса и без ложной скромности: на эти роли и «заводиться» не нужно. Просыпаешься утром, вспоминаешь, что тебе предстоит сегодня играть «Бег», «Лицедея» или «Вишневый сад», и ты уже заряжен!

— А «На дне»?

— Ну Актер — это вообще особая статья. Я уже сто раз рассказывал, что поначалу отказывался от этой роли. Про нее скажу так: это насильственно доставшаяся мне роль, которая стала любимой и продолжает таковою быть.

— А драматурги — авторы тех пьес, что вы назвали, — не «вынимают из вас душу» так же, как Стриндберг?

— Эти — нет. Хотя здесь тоже есть определенный надрыв, но Стриндберг — это все же отдельная история в моей театральной жизни. Там ведь и сама история «больная».

— Евгения Павловна Симонова тоже всегда с трепетом и даже некоторым ужасом вспоминает этот спектакль и свою роль...

— Женя замечательно играла. И партнерша она чудная!

— Вам везет на партнеров или у вас есть какой-то секрет налаживания с ними контакта?

— Мне кажется, что я — нормальный человек, умеющий общаться. И смею надеяться, что со мной людям легко. А во время работы, если даже что-то и возникает, то я не лезу на рожон. А как говорил Ушастый — герой пьесы «Две стрелы»: «Если я не нравлюсь, значит, я сам в этом виноват». (Смех.)

— Вы в большинстве своих ролей очень сдержанны и редко позволяете себе открытую эмоцию. Это ваш творческий принцип, кредо или виной тому персонажи?

— Не знаю, вам со стороны виднее... Но если есть возможность «выдать по полной», как, например, в «Лицедее», то я позволяю себе. В этой связи всегда вспоминаю, как мне, когда я уже повзрослел, на репетиции «Камеры обскура» Табаков сказал: «Андрей, уже пришло такое время, когда не надо суетиться на сцене. Если раньше надо было попрыгать, поскакать, то сейчас уже можно остановиться и осмотреться».

— Да, теперь вы уже настоящий мэтр, вас даже пригласили быть в составе жюри последней «Золотой Маски». Это было поучительное занятие?

— Во-первых, это было ужасающе тяжелое занятие. Я перед фестивалем со страхом прикидывал, как смогу все посмотреть. Потому что это попало на активный съемочный период. Но я «изощрился» и посмотрел все...

— ... и, как мне казалось, не были особенно радостны?

— Да уж... Но это была полезная штука, она меня встряхнула. Потому что этот «срез» нашей театральной жизни меня очень удручил. До такой степени, что хоть уходи из профессии! Меня это не то что не порадовало, мне мало что показалось интересным. Кажется, что идет бурная театральная жизнь, критики о чем-то пишут, хвалят, ругают, люди спорят, обижаются друг на друга, а пойдешь, посмотришь: пена есть, а сути нет. Даже у маститых. Исключение составляет спектакль Валерия Фокина в Современнике. «Шинель» — это, как минимум, огромный повод поговорить о театре. А игра Марины Нееловой — это отдельная статья!

— Я видел вас в антракте спектакля одного театра «На дне», у вас даже руки дрожали. Наверное, к пьесам, которые вошли, так сказать, в плоть и кровь, у вас вообще особое отношение?

— Я даже не смогу произнести фамилию этого петербургского режиссера. Его спектакль — это просто за гранью добра и зла. Я уже не буду говорить о каких-то «фекальных» вещах, но когда Актер на сцене произносит несколько монологов и читает стихи, а потом говорит, что у него с памятью плохо, я понимаю, что меня считают за идиота. Убивает «концептуальность». Концепция становится понятна через две минуты, а дальше смотреть нечего. Дальше — наркотический угар, актерские задницы и т.д.

— Теперь пришло время поговорить о месте кино в вашей жизни. В вашем послужном списке больше пятидесяти ролей. Есть ли среди них такие, которые вы будете помнить очень долго?

— Если говорить о последних десяти годах, то я, конечно, всегда буду помнить «День рождения Буржуя», где сыграл Кудлу. Для меня это была первая проба в ранее незнакомой стилистике. Прямо удивительно, что это так понравилось зрителям. Мне также очень дорога роль в фильме Егора Кончаловского «Побег», особенно помнится финальная сцена, которую мы играем с Женей Мироновым. Думаю, что там у меня тоже получилось что-то новое в профессиональном смысле. Примечательной стала роль профессионального киллера в восьмисерийном фильме «Потерявшие солнце», который прошел на канале «Россия». Несмотря на жуткую профессию героя, роль пронизана какими-то очень интересными мотивациями, я ею очень дорожу. Ну и если говорить о последних десяти годах, то отдельной статьей для меня стал сериал «Охотники за иконами». Потому что в кои веки я в нем сыграл положительного героя. (Смех.)

— Действительно, почему все время какие-то мрачные, маргинальные типы?

— А это очень увлекательно! Да и зрителей дурачить тоже интересно. (Смех.)

— Кино вас творчески насыщает или это некое «поточное производство»?

— Нет, это, конечно, прежде всего творческий акт.

— То есть вы с удовольствием идете на жертвы, на ночные съемки и т.д. И не только ради того, чтобы «рукопись продать»?

— Только ради этого я вообще не умею... Здесь должна быть гармония.

— В театре в вашем репертуаре — сплошная классика. А в кино вроде маловато

— Вообще не было! И очень жалко. Сыграл только в «Дубровском», да и то персонажа, которого нет у Пушкина. Роль Тимохи сценарист и режиссер Слава Никифоров написал специально для меня.

— Есть ли какие-то тайные актерские мечты, а может быть, даже планы в деле «дальнейшего освоения» классики?

— Ни один актер вам не скажет, что он хотел бы сыграть в будущем. Я могу назвать только то, что хотел раньше, но уже не сыграю. Это прежде всего Раскольников: тешу себя иллюзией, что мог бы сделать это интересно. И вообще если говорить об авторах, то это Федор Михайлович Достоевский. Еще — Леонид Андреев, Август Стриндберг... Ну то есть те самые, «сумасшедшие». Мне интересны лабиринты человеческих заблуждений их персонажей.

— А кого из «заблуждающихся» персонажей Достоевского особенно хотелось бы сыграть? Думаю, что вы зря исключили Раскольникова. Театр — искусство условное, играют ведь Заречных и Треплевых в сорок лет! Важно сыграть мысль и душу...

— Нет, Раскольникова в сорок восемь лет играть нельзя. А если говорить о других произведениях Федора Михайловича, то можно перечислять бесконечно. Это и «Идиот», которого теперь уже в ближайшие десять лет никто не снимет. И «Бесы», которые снимаются, но без меня. И «Братья Карамазовы», которых будут снимать, и тоже без меня.

— А вы, стало быть, так и будете лежать, как тот камень, под который вода не течет? А на вид вы такой деятельный, решительный...

— Никогда не буду никого ни о чем просить. Ведь и на театре, и в кино главным лицом является режиссер. И если он тебя не видит, не хочет, то убеждай, не убеждай — ничего не выйдет.

— Может быть, у режиссера просто нет времени подумать над этим. А намекнуть тому же Карбаускису, и он воскликнет: «Эврика! Да, надо дать эту роль Смолякову!»

— Нет, по заказу у него не получится. Он должен влюбиться во что-то и захотеть это делать. Вот лет этак через двадцать, когда он набьет руку и станет циничным, можно будет сказать: «Миндаугас, возьми пятьдесят тысяч у.е., поставь со мной спектакль!» (Смех.)

— Понятно, что он — человек очень талантливый. Но ведь не на одном Карбаускисе свет клином сошелся?

— У меня пока сошелся на одном. Это если говорить о молодежи. А если о маститых, то это Адольф Шапиро, Валерий Фокин.

— Знаю, что вы не особенно любите говорить о личном, но я все же позволю себе коснуться этой темы. И в связи с этим вспомню ваш родной Подольск, благодарные жители которого даже открыли в Интернете персональный сайт своего знаменитого земляка. Но ведь, как мне помнится, вы в этом городе в молодости прославились вовсе не на ниве искусства, а благодаря своим спортивным талантам, не так ли?

— Да, я профессионально играл в волейбол. Однажды, когда чествовали ветеранов-волейболистов, вице-президент федерации Жуков, увидев меня, воскликнул: «А вот идет наша подольская знаменитость!» И он имел в виду вовсе не мои актерские достижения, а волейбол.

— И как же это угораздило волейболиста стать народным артистом? Наверное, в юности все же одолевали две страсти: спорт и театр?

— Во-первых, я всегда хотел быть врачом. А во-вторых, до поступления в театральное училище я никогда не был в драматическом театре. Мы с мамой начиная с моих девяти лет раза два в месяц ходили в Большой театр, в оперетту, я знал, что такое опера и балет. Ребенком плакал над ужасной судьбой Чио-чио-сан, восторгался Майей Михайловной Плисецкой в партии Китри в «Дон Кихоте». Из оперетт помню «Сто чертей и одна девушка». (Смех.) Поэтому, идя в училище, я не знал, куда шел. Наверное, это было обусловлено больше любовью к кино: мне казалось, что я очень похож на Витю Косых, который играл Даньку в «Неуловимых мстителях».

— В финале — самый серьезный творческий вопрос: вы счастливы?

— Да. Я все сделал, что нужно было сделать на сегодняшний день: у меня есть дом, вместе с друзьями построил театр, посадил дерево, моему сыну двадцать два года. Ну и надеюсь еще чего-нибудь сыграть...

Культура, Павел Подкладов